Читаем без скачивания О Богах. О Людях. И немного – о Монстрах - Лада Любимова

создают в голливудских фильмах про тайные военные операции. Мысль о тайных операциях промелькнула, но показалась нелепой, и я развеселилась: глазела по сторонам не скрываясь. Меня подозрительно не замечали.

Чем дольше я наблюдала, тем больше росло моё любопытство, заглушив чувство тревоги, которое холодило меня изнутри, когда я вышла из такси.

Наконец, я увидела единственную женщину в деловом мужском обществе. Она стояла возле входа в главный ангар. С внутренней стороны здание оказалось каменным, а не металлическим, и внушительным, как крепость. Вход в него запирался узкой массивной железной дверью. Она была покрашена в голубую краску, уже облупившуюся на солнце. Старая дверь не вписывалась в архитектуру из новых ангаров, возведённых по последнему слову современных строительных технологий.

Молодая женщина была одета в джинсы и рубашку в клеточку. Лицо ничем примечательным не отличалось. Такая серенькая мышка с хвостиком из таких же сереньких волосиков. Но всем своим видом мышка показывала, что она важная особа. В руках она держала микрофон.

– Видимо, журналистка, – подумала я.

Журналистка-мышка покрикивала на нерадивого пухлого оператора с сигаретой в зубах, возившегося с видеокамерой на штативе.

Я подошла к мышке и вежливо спросила:

– Девушка, не подскажите, что здесь происходит?

Мышка ответила быстро, чётко, внятно:

– Не подскажу.

Я хотела исправить вопрос, на «подскажите, пожалуйста, что…». Но не успела я открыть рот, как услышала:

– Вы не имеете права здесь находиться, покиньте зону! – мышка даже не взглянула на меня, занимая позицию у двери, видимо, для репортажа.

– Почему? – вопрос мой не успел вырваться из моих уст, как я получила ответ (вопрос правильный оказался):

– Здесь зона эксперимента, обычным людям находиться запрещено. Это секретно. Не мешайте работать и немедленно покиньте территорию! – отчеканила мышь, так и не посмотрев на меня.

– А зачем снимать, если секретно?

Тут мышь впервые на меня посмотрела – явно мышь, и глаза мышиные (мне весьма симпатичны нормальные мыши – маленькие миленькие животные, но, то была женщина-мышь, и ничего миленького в ней я не нашла). Вопрос поставил её в тупик.

– Для специального телевидения.

Врёт – глазки забегали. А меня внутрь ангара тянула непреодолимая сила! Я направилась к двери. Мышь стояла скалой:

– Вам туда нельзя, уходите!

Я упорно подходила к двери, легонько её отстраняя. Раскрыв руки и широко расставив ноги, держа микрофон как копьё, мышь закрывала своим телом амбразуру двери.

– Нет! Уходите! – голос её всё больше звенел в напряжении.

Как можно мягче с улыбкой на губах, пытаясь поймать её взгляд и посмотреть внутрь мышиных глазок, я пропела:

– Мне очень нужно. Очень… – я подкрадывалась к двери.

Не ожидая ласкового тона, мышь растерялась и отскочила в сторону, пискнув:

– Я вас предупреждала! Это запрещено! – и убежала за угол ангара как-то боком и подпрыгивая.

Оператор дожевывал окурок, сопя и ухмыляясь, сгрёб аппарат на штативе и грузно зашлёпал прочь к воротам, довольный, что отстрелялся.

Я открыла дверь. Меня предупреждали…

Эпизод 6: Внутри

Люк Скайуокер: «Здесь неприятно…

Я чувствую холод… смерть…»

Йода: «Тут царит тёмная сторона Силы. Это зла обитель. Войти ты должен».

Люк Скайуокер: «Но что там?»

Йода: «Только то, что ты возьмёшь с собой».

Внутри было темно, холодно и сыро. Сразу за дверью ширилась железная площадка, она обрывалась вниз крутой лестницей. От сырости лестница покрылась ржавчиной. Ступеньки и перила из металлических прутов были мокрыми и скользкими. Где кончается лестница, в сумраке было не видно, но глубоко внизу что-то светилось. Верх здания был пуст, тёмен и не определён.

Я опустилась с площадки на ступеньку. Меня тянуло вниз, но то было не любопытство, а что-то страшное и тревожное – хотелось завыть от ужаса. Но голоса пропал. Меня увлекало вниз против моей воли. А меня ведь предупреждали…

Крепко держась рукой за холодные перила-пруты, как за последнюю надежду остаться в живых, я медленно шла вниз. Каждый шаг давался с трудом, ноги отяжелели, будто к ним привязали груз. Шаги отражались металлическим эхом. Глухая тишина. Я слышала моё частое дыхание и стук сердца. Вернуться наверх мне что-то мешало – воли у меня не было. Я спускалась, и свет становился ярче – его излучали лампы внизу, они светились мутным оранжевым светом.

Появились звуки: ни то сопели, ни то рычали, ни то булькали, в общем, что-то внизу шевелилось. Цепенея от ужаса, я спустилась с последней ступеньки.

Обширный круглый зал с бетонным полом расходился на несколько коридоров с мрачными лампами на стенах. Я двинулась наугад в один из коридоров. Во мне маленьким огоньком затрепетало любопытство. Я медленно шла.

Через несколько метров я увидела клетки. С животными. Вот откуда невнятные запахи, которые я чувствовала наверху от фур. Пахло, точнее уже воняло невыносимо, звериным духом. Нечистым таким душком, как в старых зоопарках, когда за беднягами по нескольку дней в клетках не чистят.

(Свободный же зверь пахнет вкусно!)

Животных было много. В клетках находились представители всех видов на земле, во всяком случае, мне так показалось. Они еле-еле шевелились, лишённые воли и перепачканные в своих экскрементах. Они были замучены и страдали. Источали не только зловоние, но и страх. Страх струился по прутьям клеток.

Их волю и силу заперли в клетках, их свободу заменили на зловоние. Но они всё ещё были живы.

Я шла вдоль клеток: лошади, слоны, волки, львы, змеи, птицы, жирафы, обезьяны, зайцы, олени. Они провожали меня долгими взглядами. Я чувствовала их: тепло тел, страх, боль. Проходя мимо каждого, я проживала секунды их жизни.

Медведь сидел на задних лапах, уперев их в прутья клетки. Передними же держался за прутья как руками. Я подошла к нему. Он тяжело дышал, каждый выдох нёс в себе невероятную вонь его измождённого чрева. Шерсть медведя была пропитана нечистотами, невозможно было разобрать, какого он вида и цвета. Зверь был огромный. Издав тихий рык, больше похожий на стон, он поднял морду и посмотрел на меня. В его чёрных глазах застыло страдание. Сила. Запертая сила. Он застыл, и я застыла. Я дышала с ним унисон глубоко и тяжко, а по моим щекам катились слёзы, обжигая мне кожу. Я чувствовала, как моё сердце рвётся на части и срастается, и так тысяча и один раз. Я хотела кричать, я хотела броситься к нему: обнять его большую голову, чистить, гладить, защищать это огромное животное. Но слёзы душили меня, а ноги мои приросли к полу.

На меня вдруг нахлынуло отчаяние и гнев: знаешь, что могла что-то сделать, а не сделала, и ещё сильна, но время упущено. Но это были не мои чувства. И не медведя. Я оглянулась. В противоположной клетке метался серый волк. Полный животной энергии он в исступлении бегал по клетке туда и обратно, тычась мордой в углы. Иногда он останавливался и протяжно завывал, глядя вверх пустым глазами. Широкие крепкие лапы с чёрными когтями с каждым шагом мягко и твёрдо опускались на бетонный пол, а налитые силой тугие мышцы играли под густой шерстью.

Я приблизилась к клетке. Волк остановился, принюхиваясь и всматриваясь в полумрак. Он не был так измучен, как медведь. Но отчаяние, жгучее отчаяние выражал он. Волк, чья воля на свободе через один только взгляд управляет стаей, превратилась в отчаяние. Глухо рыча, припав на передние лапы, волк начал грызть толстый стальной прут. Не опасаясь, что такой сильный зверь может навредить мне, я взялась за прут и стала дёргать его. Волк усилил натиск на холодную сталь, с остервенением лязгая зубами по железу. Но это ни к чему не привело, кроме усталости. Мы бросили ломать клетку и сели на пол по обе стороны преграды. Немного погодя волк лёг, опустив мощную голову на лапы, длинно вздохнув.

– Милый мой… – я протянула руку к серой морде и провела ладонью по широкому лбу – такая мягкая шерсть. Волк закрыл глаза, казалось, он заснул.

– Эй, – я шёпотом позвала зверя. – Эй, дружок! – чуть громче.

Уши волка чуть напряглись – нет, он не спал, но не открыл глаз. Он больше не откроет. Я знала. Он сдался. Он так и умрёт здесь от тоски. Или за ним придут. Ведь какой-то забавы ради зверьё мучают здесь.

В соседней клетке тихо и жалобно скулили. Из-за полумрака я не смогла разглядеть кто. Погладив последний раз мокрый и горячий нос волка, не вставая на ноги, я доползла до соседней клетки. Долго всматриваясь, я, наконец, различила в глубине грязно-рыжее пятно. Лиса. Я знала – это молодая самка. Когда-то густой рыжий мех свалялся и свисал клочьями. Пышный хвост поник и походил на крысиный. Хитрый задорный взгляд потускнел и стал бессмысленным. Из глаз вытекала грязно-жёлтая жидкость. Лисица смахивала надоедливые капли лапой, но каждое движение приносило боль, и самка скулила. Словно убегая от боли, лиса протащила больную тушку на передних лапах в угол клетки, жалобно скуля, и уронила непослушную голову. Она была очень больна. Воплощение жизнерадостности и красоты превратилось в болезнь и беспомощность.